БАКАЛ | 2015—2016

С осени 1941-го до весны 1946-го на территории нынешнего Металлургического района Челябинска располагался трудовой лагерь Бакаллаг (входил в систему ГУЛАГ). В обстоятельствах военного времени он из пункта для осужденных превратился в место заключения свободных граждан — представителей тех наций, которые воевали на стороне гитлеровской коалиции. Итальянцы, финны, румыны, венгры, но главным образом немцы, выходцы преимущественно из Поволжья, куда их предков приглашали официальные манифесты еще при Екатерине II, были объявлены потенциальными диверсантами и шпионами.

Мобилизованные на строительство дорог, жилья и заводов, сегодня составляющих основной промышленный потенциал города, в Челябинске заключенные Бакаллага, на 86 % заполненного советскими немцами, работали зачастую без проектов и смет. Дневная кормежка — 400—600 граммов хлеба, пшенная каша на воде по утрам, баланда из протухшего силоса лесной крапивы в обед и вечером, горький настой из сосновой хвои. Из одежды — фуфайка и ботинки, сшитые из старых автопокрышек. Самая легкая работа — каменный карьер, самый сложный участок — лесоповал. Любое проявление недовольства условиями содержания, даже вербальное, воспринималось как однозначно профашистское и могло грозить ответственностью вплоть до расстрела — до лета 1943 года на челябинский ГУЛАГ приходилось 58 % от всех приговоренных к смерти немецких заключенных, содержавшихся в уральских ИТЛ. Умирая от истощения и болезней, заключенные обретали последний приют в немаркированных братских могилах за шлакоотвалами металлургического производства.

Спустя семьдесят с лишним лет события, связанные с Бакаллагом, не имеют практически никакого отражения в современном ландшафте города, а находившиеся на спецпоселении до 1950-х немцы-трудармейцы, подобно тысячам других репрессированных граждан, остались не только за рамками послевоенной героизации ударников тыла, но и в целом на периферии коммеморативных процессов. В Челябинске, как и во многих других местах бывших ИТЛ, разбросанных по стране, память уцелевших и память об умерших закреплена в редких формальных мемориальных объектах. Однако и они в той же степени, что преобразившиеся территории Бакаллага с еще сохранившимися кое-где постройками и очертаниями бывшего лагеря, лишены той символической ауры памяти, которая указывала бы на прошлое и осмысляла его. Они являются всего лишь продолжением общего забвения. А забвение не обладает целительной силой для исторических травм.

2016

«Каждая часть проекта опирается на документальные и материальные источники: серия изображений создана с использованием фотографий мест бывшего лагеря, погруженных в баланду из крапивы, которая входила в рацион заключенных лагеря; фотоскульптура повторяет фрагмент шлака с отвалов, в районе которых хоронили в братских могилах советских немцев; перформансы проведены на территории, где работали и умирали заключенные» (Ильмира Болотян).

Three rows of first-graders. Girls – in celebratory bows and a white aprons, the boys – with the ties. Next to me on the school photograph there are several children whose German surnames I wrote with errors on the reverse side of the pictures – in order to remember. When in the 1990s families of some classmates whose fathers and mothers were colleagues of my parents in a military town in the North Kazakhstan, began to gather to Germany, I wondered: why they say they are returning to their homeland? All my childhood until my own moving to Russia, I was surrounded by the German people, but I have never wondered how it happened that we grew up side by side.

I don’t remember when I first heard about Bakalstroy-Chelyabmetallurgstroy labor camp (short – Bakallag) in the territory of Metallurgical district of Chelyabinsk, but, in essence, with coming of this knowledge it was an understanding why the back of my archival photographs were full of notes with foreign names – names of the descendants of Germans who were deported during and after the II World War in the Ural, Siberia, Altai, Kazakhstan and Central Asia, where starting from 1942 they were sent in labor camps. In fact in wartime these camps were turned into the places of detention for free Soviet citizens – representatives of so called “enemy” nations. The Italians, Finns, Romanians, Hungarians, but mostly Germans, coming mainly from the Volga region, where their ancestors were invited by official manifestos still in 1760s, were declared as potential saboteurs and spies.

Mobilized for the construction of roads, housing and local factories, which now make the main industrial potential of the city, the prisoners of Bakallag, 86% filled by Soviet Germans, worked often without projects and estimates. The daily feeding – 400–600 grams of bread, millet gruel on the water in the mornings, skilly of rotten nettle silage in the afternoons and evenings, the bitter infusion of pine needles. The easiest work is a stone quarry, the most difficult is tree felling. Any manifestation of dissatisfaction with detention conditions, even verbal, was perceived as a clear pro-nazist and could face the responsibility up to the execution. Dying of starvation and disease, prisoners took on last shelter in unmarked mass graves among the metallurgical slags.

After more than 70 years the events associated with the camp have little or no reflection in the contemporary city landscape, and Russian Germans, like thousands of other repressed citizens, remain not only outside the formal processes of glorification, but generally at the periphery of commemorative process.

Collective memory can’t tolerate ambiguity. It’s easier and more convenient to reduce events to mythic archetypes. The traumatic experience of thousands and thousands of people is forced to overcome a reluctance to hear about it, but also heroic stereotypes of society. In Chelyabinsk, as in many other areas of the former Soviet hard-labor camps of GULAG system, the memory of the survivors and the memory of the deceased is enshrined in the rare memorial places. However, these places are deprived of the symbolic aura of memory, which would indicate past and conceptualize it. They are just a continuation of total oblivion. And oblivion doesn’t have healing powers for historical traumas.